Искусство, литература

Полина Венгерова

Венгерова (Эпштейн) Полина - родилась в 1833 году в Бобруйске. Ее родители были состоятельными людьми, соблюдавшими патриархальный уклад жизни, с его беспрекословным подчинением старшим, строгим соблюдением заповедей и веселыми праздниками.
В том же духе Полина Венгерова стремилась воспитывать своих детей.
Ее долгая жизнь пришлась на эпоху еврейского Просвещения – время усвоения евреями достижений европейской культуры и науки, но так же и ассимиляции, отказа от веры отцов и традиционных жизненных устоев.
Венгерова напрямую столкнулась с этим: ей довелось жить в среде ассимилированного петербургского еврейства, ее близкие были сторонниками Просвещения, под давлением мужа она вынуждена была отказаться от соблюдения заповедей и, наконец, ее дети приняли крещение, что для матери стало катастрофой.
В старости Венгерова жила у своих сестер в Германии. Скончалась Полина Венгерова в Минске в 1916 году.
Мемуары Полины Венгеровой «Воспоминание бабушки» описывают жизнь трех поколений российского еврейства во второй половине 19 века.
Отрывки из воспоминаний Полины Венгеровой опубликованы в переводе с немецкого ее внучатой племянницей Э.Венгеровой.

Воспоминания бабушки
(фрагменты из мемуаров)

Я родилась в начале тридцатых годов прошлого века (XIX в.- ред.) в литовском городе Бобруйске. Родители мои, люди умные и порядочные. Воспитали меня в духе строгой религиозности. Наблюдая те изменения, которые претерпела еврейская семейная жизнь под влиянием европейского образования, я имела возможность сравнить, как легко решалась задача воспитания нашими родителями и какой трудной она оказалась для следующего – моего – поколения. Мы знакомились с немецкой и польской литературой, с великим рвением штудировали Библию и пророков, гордились своей религией и традицией и ощущали глубинную связь с нашим народом. Поэзия пророков навсегда запечатлевалась в доверчивом детском сердце и взращивала в душе целомудрие и чистоту, заряжала ее на будущее страстностью и восторгом. Но каким тяжелым оказалось для нас время великого перелома – шестидесятые-семидесятые годы прошлого столетия! Мы, разумеется, приобщились в какой-то мере к европейскому образованию, но в нем то и дело обнаруживались зияющие пробелы. Мы смутно ощущали, что предстоит подняться на еще более высокие ступени, и, напрягая все силы, пытались возместить недостающее и нагнать упущенное – на наших детях. К сожалению, в своем излишнем рвении мы упускали из виду конечную цель и забывали о мудрой умеренности. Так, что мы сами повинны в той пропасти, которая пролегла между нами и нашими детьми, в их отчуждении от отчего дома.
Если для нас святой и нерушимой заповедью было послушание родителям, то теперь нам пришлось слушаться своих детей, полностью подчиниться их воле. Они потребовали от нас того же, чего когда-то требовали от нас наши родители: помалкивать, сидеть тихо и не жаловаться, даже если приходиться очень трудно и будет еще труднее, чем прежде.
Если раньше мы с почтением и благоговением слушали рассказы о жизненных перипетиях и опыте наших родителей, то теперь мы молчим и с гордостью внимаем нашим детям, толкующим о своей жизни и своих идеалах. Эта подчиненность, это восхищение нашими детьми превращает их в эгоистов, в тиранов.
Такова оборотная сторона медали – европейской культуры, усваиваемой евреями в России, где ни одно другое племя так быстро и бесповоротно не отрекалось от всего, не отринуло всех воспоминаний о прошлом, не отказалось от своей религии и всей традиции.
Нашим детям было легче, чем нам, достичь высокой образованности, и мы глядели на это с радостью и удовлетворением, ведь это мы, мы сами, подчас ценой тяжелых жертв, проторили им путь, и устранили с него все препятствия, а они пришли на готовое. У них были гувернантки, детские сады, молодежные библиотеки, детские театры, праздники и подобающие развлечения, а нам все это заменял двор родительского дома, где мы толклись, со всеми без разбора бедными соседскими ребятишками. Задрав на голову юбчонки, мы прыгали и пели:
Господи Боже, пошли деткам дождик!
Какая огромная разница!... Я не сомневаюсь, что современным молодым людям моя семейная хроника покажется покрытой густым слоем пыли или налетом плесени. И все-таки, надеюсь, что знания тогдашней жизни евреев, далекой от нынешней, как небо от земли, заинтересует тех, кто любит погружаться в прошлое, сверять и сравнивать его с настоящим….
Мои родители были набожными и богобоязненными, глубоко верующими, доброжелательными, порядочными людьми. Таков был вообще преобладающий тип тогдашних евреев, чей образ жизни определялся, прежде всего, любовью к Богу и к ближнему. Большая часть дня посвящалась изучению Талмуда. Делам уделялось только несколько часов в день, хотя дела моего отца касались подчас сотен тысяч рублей.
Как и мой дед Шимон Шимель Эпштейн, отец был подрядчиком. В России первой половины прошлого века подрядчики играли большую роль, так как брали на себя строительство военных укреплений, дорог и каналов и поставки для армии. Мой отец и мой дед, отличавшиеся безупречной честностью, принадлежали к числу самых почтенных из этих предпринимателей.
Документально подтверждено, что в двадцатых годах мой дед Шимон Шимель Эпштейн, почетный гражданин города был приглашен генералом Денном из Бобруйска в Варшаву строить крепость Модлин, где взял на себя производство крупных работ. Аналогичный подряд вынудил моего отца Иегуду hа-Леви Эпштейна переехать в Брест. …
Еврейская семейная жизнь в первой половине прошлого века в моем отчим доме, как и в других подобных домах, протекала мирно и чинно, она была очень умно организована. Эта жизнь навечно запечатлелась в памяти моих ровесников. Тогда не было такого хаоса нравов, обычаев и систем, которые нынче царят в европейских домах. Наша жизнь в то время была стилистически сбалансирована, в ней присутствовала серьезность, и соблюдалось достоинство уникальной еврейской традиции.
Вот почему для нас отчий дом и по сей день, сохранил ореол святости. Но нам пришлось много выстрадать и мы не по своей воле были вынуждены впоследствии подчиниться в собственном доме совершенно иному образу жизни. Наверное, наши дети будут вспоминать дом своих родителей с куда менее возвышенным и еще менее приятным чувством. …
Методом воспитания у моих родителей были любовь, ласка и, при всем том, решительность. Нередко одно доброе слово помогало разрешить трудности. Вот один эпизод. Однажды мой отец, возвращаясь из города, нашел меня горько плачущей на дороге. Кажется, какая-то подружка отняла у меня куклу. Отец разозлился, что я сижу на дороге без присмотра, и сердито спросил, отчего я плачу. Но я была так переполнена своей великой обидой, что не смогла ему ответить, и зарыдала еще сильней. Тут уж отец по-настоящему разгневался и закричал: « Ну, погоди, розги научат тебя отвечать!». Он схватил меня за руку и быстро потащил в дом. Приказав подать ему розги, он собрался меня сечь. Я сразу притихла – меня еще никогда не наказывали розгами. Недоуменно уставившись на отца снизу вверх, я удивленно сказала: «Но ведь это я, Песселе!». Я была твердо убеждена, что отец меня просто не узнал, с кем-то перепутал. Моя самоуверенность спасла меня от наказания. Все, кто стоял вокруг, рассмеялись и упросили отца отменить порку.
Мне очень нравилось выкапывать в огороде картошку и другие овощи. Я выпрашивала у крестьянок тяпку или лопату и орудовала ими довольно ловко до тех пор, пока резкий осенний холод не загонял меня домой. Все овощи с нашего огорода складывались в погреб, после чего еще многое докупалось на рынке.
Потом начиналась очень важная работа – засолка капусты, на что каждую осень уходило целых восемь дней. Еврейские правила строго предписывают удалять малейшего червячка с овощей и фруктов, особенно же с капусты; для этого приглашались много бедных женщин; они снимали с кочанов лист за листом и тщательно осматривали их на свету. Моя благочестивая мать строго соблюдала заповеди, и если урожай был хорошим, а кочаны ядреными, она назначала специальное вознаграждение за каждого обнаруженного червяка, так как всегда опасалась, что женщины будут недостаточно внимательны за работой. Я тоже любила наблюдать за хлопотами в огороде, так как работницы при этом пели разные песни, глубоко трогавшие меня и заставляющие порой плакать, а порой смеяться от всей души. Многие из них я помню и люблю до сих пор.
Ах, какая это была спокойная жизнь!
Мне кажется, что теперь в эпоху пара и электричества, мы живем намного торопливей. Лихорадочная спешка машин повлияла на человеческий дух. Многое схватывается нами значительно быстрее. Мы без труда постигаем сложные вещи, тогда как прежде не умели понять самых простых фактов. Хочу привести один пример, отложившийся в моей памяти.
В сороковых годах мой дед прокладывал дорогу из Бреста в Бобруйск. На этом участке встречались горы, низины и болота, так что путешествие в карете занимало два дня. Новая дорога должна была сократить время пути вдвое. Естественно, все говорило в пользу этого предприятия, но даже в высших кругах общества находились скептики, выражавшие сомнения: «Путь из Бреста в Литву до Бобруйска испокон века занимал двое суток, и вот является реб Шимель Эпштейн и заявляет, что сократит его до одного дня. Кто он такой, Господь Бог? А куда он денет остальную часть дороги? Сунет себе в карман?».
Во второй половине XVIII века дороги в Литве и во многих областях России были вообще почти непроходимыми: бесконечные степи, болота, дремучие леса тянулись верстами, пока великая императрица Екатерина II не приказала проложить тракты и обсадить их по обочинам березами. Проселочные же дороги все еще оставались опасными как для пеших нарочных, так и для конных экипажей - телег или саней, особенно зимой из-за глубоких снежных сугробов. Что бы преодолеть эти опасности, была введена конная почта. Почтовой тройкой управлял ямщик – полудикий, тяжеловесный, всегда подвыпивший крестьянин, который жил и умирал при своих лошадях. Ездили не только в каретах, но и в кибитке (неуклюжая четырехколесная повозка, лишь наполовину крытая сколоченным из досок коробом, укрепленным на двух ее осях). Была еще телега (столь же неудобный экипаж, но вообще без покрышки). Конская сбруя изготавливалась из грубой кожи и богато украшалась листовой латунью. Над головой коренника возвышалась дуга с подвешенным на ней громким бубенцом. Такими же русскими тяжеловесными и неуютными, как эти экипажи, были почтовые станции, стоявшие друг от друга на 20-25 верст. Большая горница с белыми оштукатуренными стенами, величественный, обтянутый черной клеенкой диван, длинный, сбитый той же клеенкой стол, на нем узкий грязный, подернутый зеленой плесенью самовар и черный, закопченный чайный поднос с нечистыми запотевшими стаканами. Высокий, худой, немытый и нечесаный, уже к обеду полупьяный станционный смотритель в неопрятном вицмундире с тусклыми пуговицами завершал типичную картину, которая и теперь спустя шестьдесят пять лет, как живая стоит у меня перед глазами. Между тем услугами этого учреждения могли пользоваться только богатые люди – офицеры высокого ранга и конные курьеры, доставляющие почту из столиц в губернские города. Теперь для этого пользуются телефоном и телеграфом…
Обычная публика ездила на простых, обтянутых холстом телегах, запряженных двумя или тремя лошадьми. Публика почище, использовала тарантас, полукрытую двухосную повозку, или фургон, коляску, обтянутую кожей, и с дверью посередине. Часто во время пурги почту вместе с пассажирами заносило снегом в чистом поле. Положение улучшилось только в начале XIX века благодаря строительству трактов. Теперь быстрому продвижению вперед по ровной прямой дороге не мешали ни горы, ни болота, ни дремучие леса. Безопасность экипажей обеспечивали уже не только почтовые станции, но и будки со сторожами. Путешествия стали комфортабельнее, и это сделало народ более подвижным. Торговля и транспорт, стремительно развивались, и уже в начале сороковых годов появилась потребность в более скоростном средстве передвижения. Был введен так называемый дилижанс – удобная карета с двумя отделениями, который за умеренную плату доставлял из города в город двенадцать-пятнадцать человек. В него запрягались три лошади, управляемые почтальоном в живописном мундире, который трубил в традиционный почтовый рожок. В Польше это транспортное средство называлось – стенкелеркой, а в Восточной Пруссии – журнальеркой. В общем, все были очень довольны этим нововведением и считали, что ничего лучше нельзя и придумать. Но уже в середине пятидесятых годов в России знали об изобретении железной дороги, а в начале шестидесятых и здесь стало возможным преодолевать большие расстояния с помощью пара. Если в сороковые годы, что бы проехать восемьсот верст на почтовых лошадях, требовалось семь дней, то в шестидесятые годы по железной дороге на это хватало тридцать часов.
Не менее важным было развитие городского транспорта, сначала появилась жалкая телега на деревянных колесах, которую медленно тянула извозчичья лошадь в веревочной сбруе. Она предназначалась для «народа», т.е. только для двоих седоков, для публики побогаче имелись так называемые дрожки, или линейка, существующая и по сей день: обитая кожей карета на подвесных рессорах, две соединенные дугой оглобли, между коими впрягалась лошадь. В линейке хватало места для восьми человек, они усаживались по четыре с каждой стороны спина к спине. Эти экипажи долгое время трясли пассажиров по ухабистым мостовым и были усовершенствованы далеко не сразу. Но все же со временем к дрожкам приделали низкие горизонтальные рессоры, сиденья снабдили перьевыми подушками, обули колеса в резиновые шины. Положившие конец тряске, а потом заменили и подушки удобными широкими диванчиками.
В конце шестидесятых была введена конка, и замелькали первые велосипеды; усовершенствованием девяностых годов был трамвай, но и его в свою очередь перещеголял автомобиль.
Дорожное строительство, а ведь только оно сделало возможным усовершенствование транспорта, осуществлялось в форме субподряда. Каждый год в конце осени русское правительство проводило торги, т.е. раздачу заказов на производство строительных работ и поставок. Поэтому поводу к нам обычно приезжал из Варшавы дед. Собирались и другие подрядчики из разных городов. Мы готовили деду торжественную встречу. За день до его прибытия отца предупреждали о нем с эстафетой, т.е. через гонцов, менявших лошадей на каждой почтовой станции. В день приезда с самого утра все в доме, особенно мы, дети, были полны ожидания и нетерпения. В определенный час мы собирались на парадном балконе или, на крытой галереи: там, между колоннами было самое лучшее место для того, что бы мы могли первыми обратить на себя внимание деда. Все взоры устремлялись на мост, ожидание достигало высшей степени напряженности. И вот, наконец, раздавался грохот колес, и на мост, словно влекомый нашими взглядами, выезжал большой четырехместный экипаж деда, запряженный четверкой лошадей. Каждый из нас вытягивался в струнку, приглаживая волосы, сердца колотились от волнения. …
Карета останавливалась перед балконом. Высокий худой светловолосый слуга в ливрее с несколькими воротниками соскакивал с козел, открывал дверцу и помогал деду выйти. Это был почтенный статный старец, с виду еще довольно крепкий, с длинной седой бородой, с высоким широким лбом и строгим взглядом выразительных глаз. Но на своего сына дед смотрел с отеческой гордостью и нежностью. Старик до глубины души радовался, что наш отец, несмотря на свою занятость, находил время для изучения Талмуда. Дед часто говорил, что завидует огромным талмудическим познаниям моего отца и тому, что он, все-таки умеет находить время для своих штудий.
Сначала дед здоровался с мамой, но без рукопожатия. Отца, старшего брата и своих свояков он обнимал; ко мне, и старшим сестрам обращался со словами: «Что поделываете, девочки?». Эти несколько слов приводили нас в восторг. Затем, сопровождаемый всеми чадами и домочадцами, собравшимися на балконе, дед направлялся в дом. Нам, младшим, не разрешалось сразу входить в празднично убранные комнаты; через левую дверь и главную галерею мы возвращались в детскую. А старшим сестрам позволяли проводить первые часы с дедом и родителями и принимать участие в обсуждении дел. Только на следующее утро мать приводила нас к деду. Он ласково гладил нас по голове или трепал по щекам, но почти никогда не целовал. По его знаку слуга раздавал нам вкусные конфеты и апельсины, специально привезенные из Варшавы. Однако «аудиенция» длилась всего несколько минут. Мы целовали протянутую нам сильную белую руку, желали нашему дорогому и почитаемому дедушке доброго утра, кланялись и удалялись без единого лишнего слова.
Пока дед гостил, у нас в доме царило шумное оживление: все носились туда-сюда, приходили и уходили гости и деловые партнеры, во двор въезжали и уезжали экипажи и дрожки. Обед подавали позже, чем обычно.
Из столовой в желтую гостиную переносили большой стол, вынимали все серебро, хрусталь и фарфор, подавали больше перемен, чем всегда и дольше сидели за обедом. Никто из моих сестер – от старшей до самой младшей – не садились за длинный стол; для нас, к нашей великой радости, накрывали отдельно. Кормила нас няня Марьяша – задорная краснощекая девушка с толстыми черными косами и красным платком на голове, закрученным в виде тюрбана. Моя старшая сестра Хаше Фейге сама приносила нам с большого стола вкусные блюда, пироги и все такое прочее. На нас не распространялось требование строгой дисциплины, соблюдавшейся в желтой гостиной, мы были предоставлены самим себе и могли наслаждаться полной свободой.
К вечеру подъезжали и другие гости, в том числе и христиане – высокопоставленные военные, инженеры, архитекторы, с которыми дед играл в преферанс. Разносили богатый десерт, и нам, детям, снова доставалась наша законная доля сластей, а если еще мама позволяла залезать с ними на печку в столовой и зажечь там свет, мы чувствовали себя на седьмом небе. На печке было так весело, так уютно! Там же днем царила полутьма, и в углу жили куклы, лежали их платья, стояли их кроватки, кастрюльки, чашки-блюдца и все тому подобное. Марьяшка находилась с нами безотлучно. Она умела рассказывать такие интересные сказки! Мы забывали обо всем на свете и ничуть не соблазнялись суетой в роскошных нижних комнатах, мы и так были вполне счастливы. …
Дед взял подряд на сооружение Брестской крепости, а отец обязался поставить на стройку много-много миллионов кирпичей с клеймом /.Е. – своими инициалами. Суета улеглась, дом утихомирился. И дед уехал. На прощанье мы получили от него подарок, красивые золотые монеты. В доме стало так тихо, как после свадьбы.

Назад