Искусство, литература

Михаил Лыньков

Родился в 1899 году на Витебщине, в семье железнодорожника. Закончив начальную школу, поступил в Рогачевскую учительскую семинарию. В 1917 году во время революционных событий Михаил Тихонович получает направление на должность учителя в сельскую школу.
В 1918 году, во время оккупации, молодой учитель вступает в партизанский отряд. В 1920 году принимает участие в ликвидации банды Булат-Балаховича.
В мае 1925 года писатель работает в редакции бобруйской газеты «Камунiст». Сначала секретарем, а с 1928 года – ответственным редактором. На страницах газеты печатались его первые стихи, фельетоны, рассказы. Писал Михаил Тихонович под разными псевдонимами (наиболее распространенный – Михась Василек).
При Лынькове бобруйская окружная газета выходила большим форматом на четырех страницах, каждый день. Материалы печаталась на белорусском и русском языках, некоторые на еврейском и украинском.
При любом удобном случае Михаил Лыньков встречался с крестьянами, деревенской и городской интеллигенцией. Работая в газете, писатель дал дорогу Василю Витке, Сергею Граховскому, Пимену Панченко, Борису Микуличу, Алесю Зарицкому, Хведосу Шинклеру и ряду других.
Михаил Лыньков организовал бобруйский филиал литературной организации «Молодняк». Был организатором первого окружного съезда организации в декабре 1930 года. «Маладняковцы» устраивали литературные вечера на предприятиях Бобруйска и воинских частях.
По инициативе Лынькова был выпущен литературный альманах «Уздым», а затем «Камунiст» стал ежемесячно издавать литературное приложение под названием «Вясна». В 1930 году Михаил Лыньков переезжает в Минск. Народный писатель Беларуси. Председатель Союза писателей Беларуси (1938-48 гг.).
Сегодня при газете «Бабруйскае жыцце», преемницы газеты «Камунiст», группируется немало способной литературной молодежи, что свидетельствует о продолжении доброй традиции, заложенной еще Михаилом Тихоновичем Лыньковым. Именем писателя названа улица в Первомайском районе г. Бобруйска.

ДЕТСКИЙ БОТИНОК
( рассказ)

Солнечный луч скользнул по лицу ребенка, жарко вспыхнул в русых кудряшках волос.
Это вывело женщину из задумчивости. Привычным движением она сняла платок с головы, деловито развесила его на ветвях, поправила неловко подвернувшуюся руку ребенка, осторожно вынула из потного детского кулачка камешек, прилипшие к ладошке сосновые иглы. И глядя, на эту маленькую ладошку улыбнулась чему-то, вздохнула, приникла щекой к дереву. Шершавая кора была теплой, пахучей. Янтарно поблескивали на красноватом стволе отеки смолы. Золотистыми иглами прошивали воздух вокруг него стремительные желтые осы. Они тихо звенели, а их звон сливался с сухим стрекотанием кузнечиков.
Было нестерпимо душно. Пахло гарью. Полнеба на западе было укрыто огромной темной тучей. Женщина не смотрела, она боялась смотреть туда. В ушах стояли еще грозовой рокот огня, свистящий вой металла, треск оседающих стен. Как перед глазами повис, качается на проводах подгоревший столб. Струнами гудят провода, жадное пламя мечется на ветру, его желтые языки то вытягиваются, то делаются короче, ползут, шелестят, перескакивают, осыпаются дымными искрами. Вот-вот упадет, оборвет раскаленные провода. Скорее бы пройти, проскочить это страшное место. Кругом огонь, дым, хрустящий звон стекла под ногами.
… Женщина прислушалась к неровному, вздрагивающему дыханию ребенка, беспомощно припала к земле.
- Да, что ты, в самом деле, Нехама? – нарочито сурово говорит ей, тормоша за плечо, соседка Вера.
Суровость никак не идет к этой маленькой и подвижной, как ртуть, женщине, к золотисто-пепельному сиянию ее волос, обрамляющих тихое, улыбчивое, в солнечных веснушках лицо.
- Боюсь… Перепугал он… - глазами указывает на ребенка мать.
- А ты не бойся… Все это пустяки… Пройдет… Хорошо вот, живы мы, дети живы. И мужья… тоже будут живы …
Уговаривающий голос постепенно делается тихим, просящим. Незаметно притронувшись к влажным глазам, Вера начинает говорить торопливо, громко:
- Смотри, сколько ягод будет в этом году… Цветов-то, цветов! …
- Да, ягоды… - безучастно шепчет женщина, думая о чем-то своем, сокровенном.
- Да, ты посмотри!
- Оставь…
Обе замолкают. Они понимают друг друга с полуслова. Это две маленькие соседки, швейницы с одной фабрики. Они на фабрику пришли из одного и того же местечка, жили в городе в одном доме, в одно время на глазах друг у друга обзавелись своими маленькими семьями.
У Нехамы сынишка семи лет, Борис, у Веры двое детей поменьше.
Женщины утешают в дороге друг друга. По очереди. Иногда не выдержат – всплакнут обе, уткнув головы в зеленую прохладу папоротника. Судорожно заколышется папоротник. Потемнеет лицом седая Анисья-дворничиха – она тут-же, с ними.
- Эх, вы! … А еще молодые! Что же нам-то делать?
Стыдно перед Анисьей, стыдно перед остальными женщинами, много их тут, вместе с ребятами.
Маленькие соседки улыбаются, они стараются улыбнуться:
- Да разве мы… Мы просто… так …
- Знаю я вас… Ну ладно… Пора детей поднимать в дорогу…
И все просят:
- Еще минуток с пяток… пусть поспят…
Сладок детский сон после пыли и зноя. И взрослых клонит к дреме запахи чабора, багуна. Холодный брусничник унимает боль стертой ноги. Мягко никнет голова к пушистому мху нагретой солнцем кочки. Горячий воздух струится вокруг красноватого ствола, уходящего далеко-далеко в неподвижную синь неба. Еле-еле колеблются голубые паутинки, птичье перышко, застрявшее на янтарной смоле. Золотистыми иглами прошивают воздух желтые, стремительные осы. Цветет, отцветает земляника.
Они появились незаметно, неожиданно нагрянув из-за поворота лесной дороги. Заметив людей, схватились, было за автоматы, но, увидев, что перед ними только женщины и дети, они, не глуша моторов, остановились у дороги, некоторые сошли с мотоциклов. Потные, запыленные, пошли между людей, бесцеремонно заглядывая в побелевшие лица женщин, наступая на ноги детям. Один ударил носком сапога в маленький узелок. Пестрый платок взлетел вверх. Из него вывалился кусок хлеба, бутылка молока мягко упала на мох. Ее подхватил долговязый солдат и, захлебываясь от смеха, в два-три глотка, осушив ее, звонко запустил пустой бутылкой в сосну. Остальные бросились потрошить узелки, корзинки, сумки. Жадно набрасываясь на молоко, перехватывая друг у друга добычу, громко потешаясь над неудачниками. Золотушный ефрейтор, позже других покинувший мотоцикл, начинал злиться. Одну за другой разбил он несколько бутылок с водой. В последней корзинке опять вода. Коротко выругавшись, он поднялся от корзинки, и часто мигая выцветшими ресницами, тяжело осмотрелся кругом. Надрывно плакали дети. Матери, прикрывая их руками, тихо шептали:
- Не надо … не надо плакать…
Багровела золотушная шея ефрейтора. Кто-то из солдат невпопад рассмеялся. Сурово цыкнув на него, ефрейтор тут же сорвался на крик, на вопль:
- К черту!... К дьяволу все … Кто тут хозяин?!
Красными пятнами покрылось потное лицо ефрейтора. Топорщилась прокуренная щепотка усов. Ефрейтор бегал, кричал, приказал, что бы отошли в сторону все евреи.
Тихий вздох прокатился на поляне, заглох во мхах.
Кое-кто нерешительно встал. Приподнялась на колени Нехама. Ее схватила за руки Вера, потянула вниз.
- Не ходи, тебе говорю, не ходи… - шептала она сухими бескровными губами.
Нехама опустилась на землю. Прижав к лицу ладони, она сидела в тяжелом оцепенении. Обхватив руками ее колени, тянулся к ней сынишка:
- Ты не пугайся мама… Это не страшно…
«Это не страшно», - так утешала его мать в эти два дня, не один раз прикрывая его своим телом, когда черные тени крыльев самолета проносились над ними, а пыльное белесоватое шоссе становилось вдруг черным от фонтанов грязи и торфяных комьев, веером осыпавших дорогу.
- Это не страшно… - И мальчик плакал, старясь взглянуть в лицо матери, в ее глаза.
Но странное дело, она отодвигалась от него, мягко, но настойчиво отстраняла его от себя.
Когда грубые руки схватили ее за плечи, она успела только сказать:
- Береги его, Вера…
Тетя Вера потянула его к себе, к своим малышам, заслонила от матери. Она почему-то кусала – эта тетя Вера – до крови свои пальцы, судорожно сжимала его локоть, и, зажав ему рот рукой, все говорила:
- Ты не бойся… Молчи… Молчи…
Раздалось несколько приглушенных вскриков.
- Убийцы вы, звери! ... Голос оборвался, умолк.
Плакали навзрыд женщины вокруг, да громко смеялись чему-то солдаты. Они били по деревьям снятыми куртками, выбивая пыль. Серые полосы ложились на красноватые стволы. Кто-то из солдат мыл руки в ручье и, оживленно жестикулируя, рассказывал о чем-то, часто оборачивался назад, к серым курткам. Серые куртки хохотали.
Хохот неожиданно прервался. Через поляну бежал мальчик. Пронзительный детский крик вспугнул птиц на вершине сосны, они вспорхнули, взмыли над поляной.
- Мама… Мамочка! ... Я не хочу… Мама!
Вслед за ним бежала женщина, старясь поймать его за руку.
- Назад, Боря, назад … Ах, боже ж мой! ...
И, может быть, ей показалось, может быть померещилось тете Вере… Голос ее надорвался, стал сухим, колючим:
- Вы…вы… Не смейте! … Это дети… Это сын мой! ...
Сухие хлопки выстрелов раздались один за другим. Мальчик как бы споткнулся, опрокинулся навзничь на выцветший под солнцем вереск. Схватившись за грудь рукой, женщина опустилась на колени, что-то хотел сказать, но наклонилась, и тяжело упала у большого камня, обросшего снизу скользким зеленоватым мхом. Тихо переливаясь, журчал у камня ручей.
Треск мотоциклов разорвал минутную тишину на поляне. Подъехала другая группа мотоциклистов. Раздалась короткая команда. Солдаты торопливо усаживались на машины и, подняв клубы густой, тяжелой пыли, уезжали дальше по угрюмой лесной дороге. Золотушный ефрейтор собирался последним. Он остановился около мальчика и, тяжело согнувшись, не глядя на лицо ребенка, стал деловито расшнуровывать детский ботинок. Сняв один, торопливо принялся за другой. Туго стянутый шнурок не поддавался. Солдат уселся на землю, что бы удобнее расправиться с неподатливым шнурком. Долго копался в кармане, доставал складной нож. Разнял его – и вдруг в ужасе отпрянул от ребенка. Детская рука судорожно поднялась и коснулась рыжей щетинистой щеки солдата. Отпрянув в сторону, ефрейтор пробормотал что-то в испуге, но взглянув искоса на труп мальчика, понял все, успокоился. Черт бы взял, этот проклятый шнурок, сколько возни с ним! Но только он принялся вновь развязывать, как сильный удар по каске чуть не опрокинул его наземь. Камень упал рядом. Воровато оглянулся ефрейтор. Рыжая щетина покрылась мокрой испариной. Быстро-быстро замигали выцветшие ресницы. Он прикрыл, было руками лицо, потом спохватился, кинулся к автомату.
Старая, седая женщина шла на него, судорожно сжимая в костлявых руках тяжелые камни. Каждая складка сухого старческого лица полна была суровой решимости. Странным блеском светились запавшие глаза, странные, немигающие глаза старухи. … За ней двигали мрачные, иступленные женщины. Он видел камни, увесистые палки, какой-то кусок железа – не то обломок обруча, не то сплющенная шина от брошенного колеса.
«Откуда они могли взять железо?» - мелькнула глупая и такая ненужная в эту минуту мысль.
Он попятился на шаг и, чувствуя как холодеет и липнет к шее ставший вдруг тесным воротник, быстро выстрелил в них в упор. Автомат упал на землю – острый камень перешиб ногу, другой больно оцарапал лицо. Они шли, мрачно двигаясь на него, ускоряя свой шаг. Пригнувшись, он бросился было, к машине. Вслед посыпалась туча камней. Мотоцикл был глух: ушибленная камнем нога не могла завести мотор. Машина стала вдруг чужой, ненужной. Солдат перебежал дорогу, прыгнул через канаву и, спотыкаясь, прихрамывая, бежал вдоль ручья в глубь леса. Он сбросил каску, ремень, торопливо расстегнул и сбросил запыленную куртку. Неумолимые женские голоса настигали его. Женщины обгоняли его слева, заходили справа. Бежать становилось все трудней и трудней. Ноги проваливались сквозь мох, увязали в липкой, тягучей тине болота. Сводило дыхание, капли пота попадали в глаза, мешали видеть.
И тогда он понял, почувствовал, никуда не уйти ему больше от них. Никуда не уйти от этой седой старухи, от ее глаз, страшных и неумолимых, напоенных гневом и ненавистью. Втиснув голову в плечи, задыхаясь, он упал на мягкую, податливую землю. Угрюмо прошелестела почерневшая у земли осока, тревожно взметнулась вспугнутая сорока. Земля, заходившая ходуном, вздохнула ворчливо, протяжно.
Больше он ничего не слышал и не видел.
А на поляне плакали дети. Некоторые, постарше, пугливо посматривали на белый камень у ручья. Там, на сером песке у воды, неподвижно лежали чужие мамы.
На примятой траве одиноко чернел детский ботинок. Большой рыжий муравей тяжело взбирался на него со своей ношей – сухой стеблинкой вереска. А когда взобрался, потоптался нерешительно на месте и – чему-то ужаснувшись – торопливо положил свою ношу и стремительно бросился вниз по этой необычной тропе.
Красноватые стволы сосен уходили высоко-высоко, в глубокую и неподвижную синь неба. Золотистыми иглами прошивали воздух желтые стремительные осы. Внизу пахло чебором, багульником, еле уловимым ароматом зеленого вереска.

Назад